Назад

1998 ВЕСТНИК НОВГОРОДСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА № 4


Е.С.Куприянова
 
Особенности художественного пространства в романе О.Голдсмита “векфилдский священник”
 

Fictional space of the famous book by O.Goldsmith “Priest from Vekfield” is analyzed from the point of view of intergenre interaction of essay and novel, in connection with it transformation of the traditional chronotope of the XVIII century enlighment novel is studied.

Прозаическое творчество О.Голдсмита отмечено взаимопроникающим влиянием таких распространенных в английской литературе ХVIII в. жанров, какими были роман и эссе. Многие особенности поэтики “Векфилдского священника” обусловлены этим межжанровым взаимодействием. Парадигматическое строение, которое лежит в основе эссеистического жанра, характеризуется соположением базовой идеи и различных вариантов ее развития. Такую структуру можно обнаружить и в оформлении голдсмитовского романа, рассматривая череду злоключений семьи Примрозов как парадигматическое решение одной из актуальных проблем того времени. Это вопрос, поставленный еще Дж.Локком, о возможности счастья для человека и о причинах, его определяющих. О.Голдсмит исследует поведение “человеческой природы”, планомерно моделируя различные жизненные ситуации.
Парадигматика, появляясь в тексте, приводит к серьезным изменениям его структуры. Как способ универсализации содержания произведения, она стремится вытеснить иные зависимости и связи, тяготея к модели, когда “части текста не связаны временной и причинно-следственной зависимостью, но сополагаются как варианты одного инвариантного смысла” [1]. Построение книги с использованием парадигматической организации привносит новые качества в поэтику традиционного просветительского романа, которым уже обладала английская литература к моменту создания голдсмитовского шедевра. В “Векфилдском священнике” можно отметить нетрадиционное использование подзаголовков к главам романа, которым придается форма сентенций, особые функции заглавия, неравномерность сюжетного действия, особенности художественного времени и пространства.
“Векфилдский священник” — это своеобразный итог достижений просветительского романа (достаточно вспомнить произведения Д.Дефо, Д.Свифта, С.Ричардсона, Т.Смоллета). Голдсмит “суммирует созданное его предшественниками в необычайно конденсированной и эмоциональной форме” 2. Разнообразны и способы организации времени и пространства этого произведения. Так, например, в него включается хронотоп дороги, когда речь идет о путешествиях Джорджа и скитаниях самого пастора Примроза. Но исследование хронотопической организации всего романа приводит к выводу, что из многообразия пространственно-временных моделей, которые уже известны литературе того времени, для оформления основного массива романного текста используется идиллический хронотоп, типологические черты которого наиболее соответствуют парадигматически организованному строению “Векфилдского священника”. Идиллическую модель отличает особое отношение к быту, когда наиболее существенным и важным в жизни человека становятся моменты рождения, брака, любви, смерти, труда, еды и т.д. Другой характерной чертой идиллического хронотопа является подчеркнутое единство человеческой жизни и бытия природы, “единство их ритма, общий язык для явлений природы и событий человеческой жизни” 3. Оба эти момента легко проследить и в романе Голдсмита, который широко пользуется приемом природной оркестровки эмоционального состояния героев, а крыжовенная настойка миссис Примроз становится не просто любимым напитком, но олицетворяет покой и достаток семьи.
Наиболее существенной особенностью идиллического хронотопа является приращенность жизни к определенному месту. Идиллическое пространство замкнуто, локализованно и определяется единством места жизни поколений, которое “ослабляет и смягчает все временные грани между индивидуальными жизнями” 4. Таким образом, ослабление временных связей и перемещение внимания на пространственную организацию, пристальное внимание к “месту” является типологической моделью идиллического хронотопа. Интересно проследить, каким образом эта модель “работает” в пространственной организации романа Голдсмита, которому важно в произведении проверить и опробовать свои идеи.
Основное пространство романа определяется узким семейным кругом главного героя — его домом с прилегающим земельным участком. Излюбленное место семьи — пространство у камина, у очага, с особой атмосферой любви и взаимопонимания между членами семейства. Это — самодостаточный мир, не нуждающийся в большем пространстве реального мира, страны. Пастор, описывая свою жизнь, говорит: “...все наши приключения совершались подле камина, а путешествия ограничивались переселением из летних спален в зимние, а из зимних — в летние” (383) 5. А в финале романа герои образуют уютный кружок вокруг очага, и ничто не говорит нам о том, что эта милая компания расположилась в гостиничной комнате, а не в доме пастора.
Что касается общего пространства всего романа, то здесь можно наблюдать ряд интересных моментов. С одной стороны, это пространство детально выверено метрически. Голдсмит дает точнейшие пояснения, сколько миль герои проехали, какое расстояние от деревушки, где живут Примрозы, до города, где находится тюрьма. Точность конкретной детали делается у Голдсмита одним из средств обрисовки того или иного предмета, занимающего автора. Конкретно и точно названы денежные суммы, количество пахотной земли и т.д. “...Когда я собрал одни долги и выплатил другие, от наших четырнадцати тысяч фунтов осталось лишь четыреста” (389). Пространственной организации романа присуща картографическая точность, выверенность: “...мысль о путешествии за 70 миль, которое предстояло совершить нашей семье, дальше чем за 10 миль дотоле никуда не выезжавшей, повергала нас в уныние” (390) — это о переезде после разорения. Путь пастора, проделанный им в поисках дочери, тоже содержит точные указания, сколько прошел Примроз: “По словам этого свидетеля, они вместе с моей дочерью отправились к целебному источнику в Тэнбридже, милях в тридцати отсюда...”, и далее: “Он заверил меня, что, если я отправлюсь еще за тридцать миль, на скачки, то я непременно настигну беглецов...” (454). Герой ощущает признаки болезни, находясь “более чем в семидесяти милях от дома” (454). Выздоровев, он покидает харчевню, “двигаясь домой не спеша, делая не более десяти миль в день” (455). Пастор возвращается домой после безуспешных поисков, и его отделяет от дома “каких-нибудь двадцать миль” (479), когда он останавливается на ночлег на постоялом дворе, где и встречает дочь. И далее: “...нанятую мной лошадь я договорился оставить на постоялом дворе, в пяти милях от моего дома” (484). Другой пример — герой видит пожар, когда до жилища “оставалось уже не больше двухсот шагов” (485), и т.д. Пастор отправляется в “тюрьму, отстоящую от моего жилья на одиннадцать миль” (494), а Берчелл преследует похитителя Софьи “добрую четверть мили” (521), и т.д. Таким образом, мы видим, что внешнее пространство, окружающее тесный мирок у очага, организовано соразмерно, тщательно спланировано и детально вымерено. Однако здесь есть одно “но”.
Автор настолько точно указывает всевозможные расстояния, что отвлекает внимание читателя от самих географических реалий, которые соединены этими расстояниями. Мы пребываем в полной уверенности, что прекрасно осведомлены о местности, окружающей жилище пастора. Но на элементарный вопрос — “где происходит действие?” — мы ответить не сможем. Целебный источник в Тэнбридже — чуть ли не единственное топонимическое уточнение в романе. Остальных названий просто не существует. Автор обходится общими словами типа “городок”, “деревня”, “постоялый двор”, “гостиница”, “харчевня” и т.д.
Таким образом, в пространственной организации романа Голдсмит пользуется приемом иллюзорной конкретности, близости, понятности каждому человеку, а на самом деле — создает универсальное пространство без определенной географической локальной характеристики, которое может располагаться в любом месте страны и, более того, в любом освоенном человеческим трудом уголке. Такой подход генетически предопределен природой эссеистического жанра — конкретностью описания предмета, сочетающейся с возможностью распространить его качества на весь вид, род, охарактеризовать наиболее полно. Эссе, с одной стороны, “может быть посвящено вселенной, истине, красоте, субстанции... — все равно эти темы утратят всеобщность, приобретут конкретность самою волею жанра...” 6, т.е. благодаря авторской точке зрения, а с другой, для эссе “существенно не то, что было однажды, а то, что бывает вообще, регулятивный принцип индивидуального или коллективного поведения” 7.
Таким образом, своеобразная пространственная организация "Векфилдского священника" придает всему произведению обобщенное, притчевое звучание.
Особенно наглядно проступают многие из отличительных черт пространственно-временной организации романа Голдсмита, если сравнить ее с хронотопом двадцатой главы, которая содержит историю странствий Джорджа Примроза. Это — мини-роман в романе. Автор использует традиционный сюжет скитаний молодого человека, покинувшего отчий дом и оказавшегося на просторах “внешнего” мира. Аналогичные сюжетные схемы используются и Г.Филдингом, и Т.Смоллетом, которые пишут об этом объемные романы. У Голдсмита эта история занимает всего 13 страниц, составляющие конспект ходовой ситуации.
Авантюрный хронотоп этой главы заставляет героя перемещаться из одного города в другой, покинуть Англию, побывать на море и пешком возвращаться на родину через несколько стран Европы. История Джорджа изобилует массой географических названий — Лондон, Париж, Ливорно, Амстердам и т.д. Такая географическая конкретика и изображение деталей жизни того или иного народа особенно бросаются в глаза на фоне странствий самого пастора. Как уже говорилось, мы точно знаем, сколько миль он прошел, но где находится герой, автор не уточняет. Реальное географическое пространство путешествий старшего сына подчеркивает анонимный характер всего основного романного пространства. Джордж попадает в иной мир, но не находит там счастья. Герой возвращается таким же бедным, каким и покинул отчий дом, накопив лишь отрицательный жизненный опыт. Это “история странствующего философа, который в погоне за новыми жизненными впечатлениями потерял покой” (464).
Говоря об особенностях пространственной организации “Векфилдского священника”, необходимо остановиться на моменте, который тесно связан со всем тем, о чем говорилось выше. Это — название произведения. Как и все у Голдсмита, название предельно сжато и лаконично. Достаточно вспомнить произведение Д.Дефо: “Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего 27 лет в полном одиночестве на необитаемом острове, у берегов Америки, близ устья реки Ориноко...” и т.д. 8. К середине ХVIII в. названия заметно сократились, но все же они оставались достаточно объемными, например, “Жизнь и мнение Тристрама Шенди, джентльмена” Л.Стерна или “История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса” Д.Филдинга.
Роман Голдсмита назван просто “Векфилдский священник”. О чем же говорит это словосочетание? Ведь с заглавия начинается знакомство с текстом, оно настраивает на определенное восприятие произведения, задает определенную точку зрения. “В заглавии суть”, — гласит одноименная работа, посвященная названиям произведений 9. Голдсмитовское название говорит об одном из противоречий и несоответствий, о которых предупреждал нас сам автор во вступительном слове. И это несоответствие и даже ошибка всплывает при анализе пространственной организации романа. Ведь “векфилдский” священник на самом деле перестает быть пастором Векфилдского прихода после своего разорения, когда он с семьей перебирается в приход поскромнее, на тридцать фунтов (третья глава). И на протяжении всего повествования (30 глав) герои живут, бедствуют и т.д. в новом приходе, без названия, в какой-то безымянной местности N. По логике событий роман должен называться “N-ский священник”, ведь финал его не возвращает семью в Векфилд. Мы знаем, что Примрозы восстановили свое финансовое положение, но о месте пребывания семьи ничего не говорится, не знаем мы и о том, где пишет свои мемуары пастор. Счастливые герои собираются в последний раз на страницах романа в гостинице в двенадцати милях от своего последнего жилища, кое-как восстановленного после пожара. Неужели Голдсмит был настолько невнимателен и рассеян?
Думается, что в выборе названия присматривается очень важная закономерность, отвечающая замыслу всего произведения. Ведь именно название предуведомляет романный текст, программируя на его целостное восприятие. С этой целью — задать определенную установку — и выносится в название это словосочетание. На фоне почти полного отсутствия топонимических реалий именно Векфилд становится чуть ли не единственным конкретным географическим местом во всем тексте и благодаря этому перестает восприниматься как просто населенный пункт. Ведь здесь герой был счастлив на протяжении многих безмятежных и безоблачных лет. Здесь он создает свой уголок мира и благополучия, здесь появляются на свет его дети. И, конечно, с уютным камином, очагом векфилдского дома ассоциируется счастье героя и его семьи. Поэтому, вынося в название романа прилагательное “векфилдский”, автор программирует читателя воспринимать героя именно как такового. Пастор мыслится непременно “векфилдским” во всем романе. Голдсмиту важно, чтобы его идея о том, что счастье человека не зависит от внешних обстоятельств, а заключено в нем самом, пройдя проверку, выдержала испытание.
У создателя “Векфилдского священника”, как и в произведениях других сентименталистов, “не изображена эволюция характера героя” 10. Более того, автор утверждает сложившийся набор моральных и этических свойств персонажа. Не случайно в подзаголовке к экспозиционной первой главе произведения говорится о векфилдской семье, что в ней “фамильное сходство простирается не только на внешние, но и на нравственные черты” (382). А завершая эту главу, Голдсмит пишет: “Словом, фамильное сходство объединяло их всех, и, собственно, у всех у них характер был одинаковый — все были равно благородны, доверчивы, простодушны и незлобивы”(385). Герой романа был, есть и будет “векфилдским” священником, т. е. человеком с определенным нравственным кодексом, устойчивым комплексом моральных установок. Пастор остается верен себе в любых жизненных ситуациях, на всех этапах испытаний, предпринимаемых автором. И очаг, у которого собралась семья в финале, ассоциируясь с векфилдским камином, логически завершает цепь испытаний, замыкая их круг и водворяя все на свои места. Поэтому несоответствие названия и содержания становится мнимо-формальным, по существу же, наполняется глубоким философским смыслом, как все кажущееся простым и даже нелепым у Голдсмита.
Таким образом, исследование хронотопических отношений в целом и пространственной организации произведения в частности свидетельствует, что “Векфилдский священник” представляет собой сложный синтез как внутрироманных разновидностей, так и симбиоз межжанрового взаимодействия эссе и романа.

1. Эпштейн М. Парадоксы новизны. О литературном развитии ХIX-XX вв. М., 1988. С. 355.
2. Елистратова А.А., Тураев С.В. Английская литература // История всемирной литературы: В 9 т. М., 1988. Т. 5. С. 72.
3. Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. М., 1986. С. 259.
4. Там же. С. 258.
5. Здесь и далее цит. по: Голдсмит О. Векфилдский священник // Смоллет Т. Путешествие Хамфри Клинкера. Голдсмит О. Векфилдский священник. М., 1972. С.379-541. В круглых скобках указываются страницы.
6. Эпштейн М. Указ. соч. С. 337.
7. Там же. С. 356.
8. Дефо Д. Робинзон Крузо. История полковника Джека. М., 1974. С. 19.
9. Пронин В. В заглавии — суть // Литературная учеба. 1987. № 3. С. 202-208.
10. Бродавко Р.И. Сентименталистский роман с традиционным фабульным построением // Жанровые разновидности романа в зарубежной литературе ХVIII—ХХ вв. Киев; Одесса, 1985. С. 30.79



Назад

© Вестник НовГУ, 1998